Истинное происшествие (*)

Эдуард любил прекрасную Жозефину со всею пылкостью юного, пламенного сердца. Они знали друг друга с младенчества; взаимная любовь их возрастала с годами; но обстоятельства долго удерживали Эдуарда от цели его желаний — от вступления в брак с милой Жозефиной. Получив наконец место с достаточным доходом для содержания себя и жены, предстал он с верною подругою к алтарю — и высочайшее земное блаженство осенило двух счастливцев.

(Истинное происшествие)

Победоносный Суворов вступил в Варшаву, и заря спокойствия блеснула на мрачном горизонте страны, опустошенной войною. Пламя внутренних мятежей начинало погасать; сердца мало-помалу становились покойнее, лица веселее, и роскошные Поляки вскоре предались удовольствиям, коими любили наслаждаться под сенью мира. Особенно в Кракове было тогда весело. Туда съехалось множество русских офицеров; a где русские, там (спросите, у целой Европы) никогда не скучно; бал за балом, пирушка за пирушкой, и жители не знали как угостить дорогих посетителей.

(роман в стихах)

He мысля гордый свет забавить,

Вниманье дружбы возлюбя,

Хотел бы я тебе представить

Залог достойнее тебя,

Достойнее души прекрасной,

Святой исполненной мечты,

Поэзии живой и ясной,

Высоких дум и простоты;

Но так и быть – рукой пристрастной

Прими собранье пестрых глав,

Полусмешных, полупечальных,

Простонародных, идеальных,

Небрежный плод моих забав,

Бессонниц, легких вдохновений,

Незрелых и увядших лет,

Ума холодных наблюдений

И сердца горестных замет.

повесть

1. На третьей миле

РАЗЛУКА

Когда полюбишь, а она
Женой другого станет,
Скорее в путь! пока весна
Нас манит.

стихотворение

Далеко, около Бермуд,

Где волны вольные ревут,

Боролся с ветром утлый бот,

И песнь плыла по лону вод:

"Благодарим смиренно мы

Того, кто вывел нас из тьмы"

Кто указал нам путь сюда,

Где твердь и пресная вода,

Кто уничтожил чуд морских,

Державших на хребтах своих

Весь океан ... Нам этот край

рассказ

Когда до экзамена оставалось совсем немного времени, Малкольм Малкольмсон надумал уехать куда-нибудь, где никто не мешал бы его подготовке. Его пугали соблазны курортных местечек, равно как и уединенность сельской глубинки, ибо он не понаслышке знал ее очарование; посему он вознамерился найти какой-нибудь тихий маленький городок, в котором ничто не отвлекало бы его от учебы. 

рассказ

1

Вначале я ничего не знала ни об этом окне, ни о толках, которые вокруг него шли. А располагалось оно почти напротив одного из окон нашей большой старомодной гостиной. Я провела то лето, оказавшееся очень важным в моей жизни, в доме своей тети Мэри. Наш дом и библиотека находились на противоположных сторонах широкой Верхней улицы Сент-Рулза. Это красивая улица, просторная и очень тихая (так думают приезжие, прибывшие из более шумных мест); но летними вечерами здесь бывает довольно оживленно, и тишина наполняется звуками: стуком шагов и приятными, приглушенными теплым воздухом голосами.

рассказ 

Pestis eram vivus — mortens tua mors ero.

Ужас и рок преследовали человека извечно. Зачем же в таком случае уточнять, когда именно сбылось то пророчество, к которому я обращаюсь? Достаточно будет сказать, что в ту пору, о которой пойдет речь, в самых недрах Венгрии еще жива и крепка была вера в откровения и таинства учения о переселении душ. О самих этих откровениях и таинствах, заслуживают ли они доверия или ложны, умолчу. Полагаю, однако, что недоверчивость наша (как говаривал Лабрюйер обо всех наших несчастьях вместе взятых) в значительной мере «vient de ne pouvoir être seule».

После обвинительных речей

Как подействовали мои обвинители на вас, о мужи афиняне, я не знаю; что же меня касается, то от их речей я чуть было и сам себя не забыл: так убедительно они говорили. Тем не менее, говоря без обиняков, верного они ничего не сказали. Но сколько они ни лгали, всего больше удивился я одному – тому, что они говорили, будто вам следует остерегаться, как бы я вас не провел своим ораторским искусством; не смутиться перед тем, что они тотчас же будут опровергнуты мною на деле, как только окажется, что я вовсе не силен в красноречии, это с их стороны показалось мне всего бесстыднее, конечно, если только они не считают сильным в красноречии того, кто говорит правду; а если это они разумеют, то я готов согласиться, что я – оратор, только не на их образец.

Повесть

рассказ

рассказ

роман в письмах

рассказ

поэма

Когда бесстрастных 

Рек я вверился теченью, 

Не подчинялся я уже бичевщикам: 

Индейцы-крикуны их сделали мишенью, 

Нагими пригвоздив к расписанным столбам. 

Мне было все равно: английская ли пряжа, 

Фламандское ль зерно — мой наполняют трюм. 

Едва я буйного лишился экипажа, 

Как с дозволенья 

Рек понесся наобум. 

Я мчался под морских приливов плеск суровый, 

Минувшею зимой, как мозг ребенка, глух, 

И Полуострова, отдавшие найтовы, В сумятице с трудом переводили дух. Благословение приняв от урагана, Я десять суток плыл, пустясь, как пробка, в пляс По волнам, трупы жертв влекущим неустанно, И тусклых фонарей забыл дурацкий глаз. Как мякоть яблока моченого приятна Дитяти, так волны мне сладок был набег; Омыв блевотиной и вин сапфирных пятна. Оставив мне, снесла она и руль и дрек. С тех пор я ринулся, пленен ее простором, В поэму моря, в звезд таинственный настой, Лазури водные глотая, по которым Плывет задумчивый утопленник порой. И где, окрасив вдруг все бреды, все сапфиры, Все ритмы вялые златистостью дневной, Сильней, чем алкоголь, звончей, чем ваши лиры, Любовный бродит сок горчайшей рыжиной. Я знаю молнией разорванный до края Небесный свод, смерчи, водоворотов жуть, И всполошенную, как робких горлиц стая, Зарю, и то, на что не смел никто взглянуть. Я видел солнца диск, который, холодея, Сочился сгустками сиреневых полос, И вал, на древнего похожий лицедея, Объятый трепетом, как лопасти колес. В зеленой снежной мгле мне снились океанов Лобзания; в ночи моим предстал глазам, Круговращеньем сил неслыханных воспрянув. Певучих фосфоров святящийся сезам, Я видел, как прибой — коровник в истерии, — Дрожа от ярости, бросался на утес, Но я еще не знал, что светлых ног Марии Страшится Океан — отдышливый Колосс. Я плыл вдоль берегов Флорид, где так похожи Цветы на глаз пантер; людская кожа там Подобна радугам, протянутым, как вожжи Под овидью морей к лазоревым стадам. Болота видел я, где, разлагаясь в гнили Необозримых верш, лежит Левиафан, Кипенье бурных вод, взрывающее штили, И водопад, вдали гремящий, как таран, Закаты, глетчеры и солнца, лун бледнее, В заливах сумрачных чудовищный улов: С деревьев скрюченных скатившиеся змеи, Покрытые живой коростою клопов. Я детям показать поющую дораду Хотел бы, с чешуей багряно-золотой. За все блуждания я ветрами в награду Обрызган пеной был и окрылен порой. Порой, от всех широт устав смертельно, море, Чей вопль так сладостно укачивал меня, Дарило мне цветы, странней фантасмагорий, И я, как женщина, колени преклоня, Носился, на борту лелея груз проклятый, Помет крикливых птиц, отверженья печать, Меж тем как внутрь меня, сквозь хрупкие охваты, Попятившись, вплывал утопленник поспать. И вот, ощеренный травою бухт, злодейски Опутавшей меня, я тот, кого извлечь Не в силах монитор, ни парусник ганзейский Из вод, дурманящих мой кузов, давший течь; Я, весь дымящийся, чей остов фиолетов, Я, пробивавший твердь, как рушат стену, чей Кирпич покрылся сплошь — о лакомство портов! — И лишаями солнц и соплями дождей; Я, весь в блуждающих огнях, летевший пулей, Сопровождаемый толпой морских коньков, В то время как стекал под палицей июлей Ультрамарин небес в воронки облаков; Я, слышавший вдали, Мальштрем, твои раскаты И хриплый голос твой при случке, бегемот, Я, неподвижностей лазурных соглядатай, Хочу вернуться вновь в тишь европейских вод. Я видел звездные архипелаги в лоне Отверстых мне небес — скитальческий мой бред: В такую ль ночь ты спишь, беглянка, в миллионе Золотоперых птиц, о Мощь грядущих лет? Я вдоволь пролил слез. Все луны так свирепы, Все зори горестны, все солнца жестоки, О пусть мой киль скорей расколет буря в щепы. Пусть поглотят меня подводные пески. 

Нет, если мне нужна Европа, то такая, 

Где перед лужицей в вечерний час дитя 

Сидит на корточках, кораблик свой пуская, 

В пахучем сумраке бог весть о чем грустя. 

Я не могу уже, о волны, пьян от влаги, 

Пересекать пути всех грузовых судов, 

Ни вашей гордостью дышать, огни и флаги, 

Ни плыть под взорами ужасными мостов.